Экспозиция работ Григория Голланда, показанная в начале в выставочном зале ВООПИК, а затем переместившаяся в галерею при редакции журнала «Художественный совет», заставила Москву заговорить об ушедшем три года назад поэте, живописце и графике.

Он родился и почти всю жизнь прожил в Магнитогорске. Судьба этого самоучки, эксцентричной личности, непризнанного «нищего гения» мгновенно адресует нас к «коду», представленному в истории искусства  такими фигурами, как Анатолий Зверев или Нико Пиросманишвили. Как Амедео Модильяни или Хаим Сутин.

Но дело не только в том, что его пластический художественный язык принадлежит традиции парижского авангарда. Нас прежде всего привлекает его раздумье о быстротечности жизни, о месте человека, о его судьбе.

Многие персонажи Голланда связаны с искусством и музыкой. Звучание этих картин продобно сложному симфоническому ряду. Фигурам словно тесно в этом мире, они стремятся выйти за его пределы, они рядом, но не слышат друг друга. Но каждая из них жаждет света.

Не пройдя обычной академической школы, он, однако, овладел крепким рисунком и умелым использованием широких пятен цвета. Он знал о искусстве ХХ века из многих книг, музейных альбомов. Все это было для него как-бы стартовым полем в творческих поисках, в развитии европейских традиций.

     Картины Голланда -  предчувствие новых перемен в обществе. Напрасно окружающие художника люди долгое время не замечали его пророчеств. В чем-то строй живописи и графики близок нервной манере прозы Достоевского - это, прежде всего, выражение боли оскорбленного человека, состояние, к сожалению, знакомое и по нашим дням. Даже в портрете любимого человека, Зои, глаза полны слез и недоумения, и все это выражено броско, колко, решительно.

           Замечательна его монументальная серия, созданная в больничных стенах. Эти мечущиеся, не зная иногда выхода, персонажи надеются на судьбу, на ход времени. И пациенты и доктора слепы, но позади их открыто звонкое широкое небо. Это нечто близкое к выражению состояния общества у Босха и Брейгеля. Да, художник не скрывал взаимосвязи с творчеством старых и новых мастеров, и тем утверждал действие великих традиций. Его не смущали случайность материала и крайне неприхотливая обстановка, в которой он творил. Подобно философам, он размышлял о личной участи человека, о выборе им пути. Утрированные образы толпы трактуются им, как нечто длительное, но все же временное. Рядом с ней мы видим гармоничные образы клоуна с куклой, задумчивой незнакомки. В этих картинах нет сцен в лицах, но есть сами лица и маски, прямой диалог со зрителем. Укрупненные динамичные формы дают ощущение действия, эффекта присутствия, вхождения в эти толпы, в эти шествия, в эти взыскующие справедливости группы. Не ждите от художника даже тени натурализма, его лица погружены в странные отсветы синего, зеленого и багрового. Поэтому ищущий сладких сцен зритель будет разочарован и даже зол на эту смелость художника. В работах Голланда много театра, но не театра для увеселения, а театра, ждущего исповедного отклика зрителя. Воздействие художника на зрителя заключается не только в психологии образов, но и в самой пластике формы. Широкие удары кисти, силовой рисунок, смелые ракурсы фигур, сама слитность персонажей предстают перед нами словно кусками фресок. И даже знакомые всем евангельские и античные мифы предстают в живом, страстном всплеске чувств. Они словно заново явлены нам мастером.

          Да  именно Мастером предстал перед московскими знатоками искусства этот странный неприкаянный при жизни художник. Ему было тесно в рамках одной живописи. Вызывает интерес его вымышленная экслибрисная серия, а также серия Ню и другие. В графике он старался быть афористичным, близким к лаконичной знаковой форме. Отличительно его чувство контраста черного с белым, смелые теневые заливки формы. Не зря говорится, что талантливый человек, талантлив во многом, поэтому и стихи Григория Голланда горестные, но ироничные, созвучные нашему времени. Они находчивы и остроумны в своих сравнениях, переходах, комментариях. И как все творчество лапидарны и памятны сразу.

 

                                                                                                    Лев Дьяконицын.